Соткилава Зураб Лаврентьевич

ზ უ რ ა ბ    ს ო ტ კ ი ლ ა ვ ა

Выступал за «Динамо» (Тбилиси) в 1955 и 1958-59 годах.Соткилава Зураб
Защитник.
Род. 12 марта 1937 года в Сухуми. Умер 18 сентября 2017 года в Москве.

Игровая карьера:
1954-55
— «Динамо» (Сухуми), 1955 — «Динамо» (Тбилиси), 1956 — ФШМ (Тбилиси), 1957 — ГПИ (Тбилиси), 1958-59 — «Динамо» (Тбилиси)

В составе «Динамо» (Тбилиси):
1. 1955 (18 лет) — чемпионат (2), дубль (8)

2. 1958 (21 год) — дубль (9)
3. 1959 (22 года) — чемпионат (1), дубль (12), международные (1)
Всего: сезонов (3), матчей: чемпионат (3), дубль (29), международные (1)

Победитель всесоюзного первенства ФШМ 1956 года.

Еженедельник «Футбол-Хоккей» (Москва) № 35 от 31 августа 1986 года:

Зураб Соткилава. Ария на футбольную тему.
…Диктор не объявляет его фамилию. Но зрители, открыв программки, с удовольствием отмечают: сегодня он, как всегда, в основном составе. И при его появлении, как всегда, раздаются аплодисменты. И публика, как всегда, будет восхищена игрой большого мастера.

Не спешите угадать, о ком из популярных футболистов пойдет речь. Диктор не объявляет его фамилии, потому что в театре это не принято. Но по отношению к народному артисту СССР, профессору Московской консерватории, почетному академику Академии искусств в Болонье, солисту Большого театра ЗУРАБУ СОТКИЛАВЕ столь вольный футбольный «заход» более чем оправдан.
Опера стала делом и смыслом жизни. Футбол остался праздником души.
В разговоре с Соткилавой очень трудно придерживаться хронологии событий. Рассказывая, он будет забегать вперед и возвращаться, и вновь опережать время. Это вполне объяснимо для человека со столь богатой непредсказуемыми поворотами судьбой, в которой сухумский мальчишка оказался талантливым футболистом, получил диплом горного инженера, а в итоге стал всемирно известным певцом. И все же постараемся за интригой сюжета не проскочить ни один из них…
***
ПОВОРОТ ПЕРВЫЙ, НА КОТОРОМ БУДУЩИЙ ОТЕЛЛО ИГРАЕТ В ФУТБОЛ ЗА ТБИЛИССКОЕ «ДИНАМО».

– В Сухуми, где я родился и вырос, существовала знаменитая Полянка. Сейчас там парк, а тогда это был просто пустырь, но он наполнял наше послевоенное детство удивительным светом. Мы играли улица на улицу, район на район, школа на школу. Матчи собирали много народу, приходили родители, родственники, друзья. И выиграть было делом чести. Там меня заметили, и я словно оказался в экспрессе Полянка — Большой футбол: сухумская спортшкола — «Динамо» (Сухуми) — «Динамо» (Тбилиси). Так я оказался в команде моей мечты. После окончания школы начал играть за «дубль», где, кстати, тогда выступали Михаил Месхи, Шота Яманидзе, Сергей Котрикадзе. Наверное, я не очень выпадал из этой компании — потому что в том же 1955 году перед матчем с «Шахтером» старший тренер Жордания вызвал меня и сказал:
«Будешь играть в основном составе против Ивана Бобошко». Был такой нападающий — на всю жизнь запомнил его фамилию. Но во второй игре против «Локомотива» в Москве получил травму, быстро восстановиться не смог, а в это время Жордания сменил Гайоз Джеджелава. Я обожал Жордания и не мог представить себе никого на его месте. Короче, на одной из тренировок выразил по какому-то поводу свое неудовольствие, и меня отчислили. С тех пор мы не виделись с Гайозом много лет и встретились в неожиданной обстановке: в Президиуме Верховного Совета Грузии. Ему вручали грамоту Верховного Совета ГССР, а мне присвоили звание Народного артиста республики. Он обрадовался и всем говорил: «Если бы не я, сегодня Соткилава звание народного артиста не получил бы. Я его выгнал из футбола, и он стал певцом».
Это было в 1973 году, а в 55-м, после отлучения от футбола, мне было не до шуток. Но нет худа без добра. Я не был занят в играх за клуб, и меня включили в сборную Грузии, которая вышла в финал первенства страны среди юношей. Уровень того турнира оказался достаточно высоким, и в поощрение за хорошую игру решающую встречу между сборными Грузии и Украины (в ее составе, кстати, играл Андрей Биба) даже перенесли из Ленинграда в Москву, где проходили соревнования Спартакиады народов СССР. Первый матч закончился вничью — 2:2, а через день мы выиграли 4:2 и стали чемпионами Советского Союза. До сих пор горжусь, что был капитаном сборной, игроки которой во главе с Владимиром Баркая через несколько лет попали в золотой состав тбилисского «Динамо» образца 1964 года.
В спортивном отношении — и по результату, и по качеству игры — это была кульминация моей футбольной карьеры.
– К тому времени вы были студентом солидного вуза — Тбилисского политехнического…
– Да, и чтобы не потерять форму, «баловался» в нападении сборной института и почему-то много забивал. В одной из игр меня увидел Василий Соколов, который сменил в «Динамо» Джеджелаву, и взял на тренировочный сбор. И вот он объявляет состав на первую в сезоне игру, я слышу свою фамилию, но… среди форвардов. Ему говорят: «Он же защитник». А Соколов: «Я его как нападающего брал, что ж вы мне раньше не сказали…»
И смех, и грех. В общем, сыграл игр пять за дублеров, и опять «полетело» колено. Честно говоря, думал, что на этот раз все — конец. Но на следующий год в команду вернулся Жордания, и я сделал попытку в последний раз обмануть судьбу. И, знаете, почти получилось… К лету вошел в форму, сыграл за основной состав в Донецке, в Москве и в Тбилиси, но вскоре в одном из матчей во время турне по Чехословакии, привычно захромав, ушел с поля. Как оказалось, я уходил из футбола. Зураб Телия — царь и бог спортсменов Грузии, чудесный доктор, на этот раз ничего не смог сделать…
В 21 год я закончил с футболом, но мне до сих пор снится, что я бегу, но что-то мне все время мешает ударить по мячу…
ПОВОРОТ ВТОРОЙ, НА КОТОРОМ БЫВШИЙ ФУТБОЛИСТ СТАНОВИТСЯ НАСТОЯЩИМ ГОРНЫМ ИНЖЕНЕРОМ, НО…
– Вы сказали достаточно опре­деленно: закончил не играть, а с футболом…
– Это не оговорка, хотя очень переживал, черный ходил, несколько дней ничего не ел. Но жизнь брала свое, надо было думать о будущем, тем более что оно представлялось мне вполне определенным. Поли­технический – это был не случай­ный выбор. Еще в школе увлекся минералогией, и учеба мне была не в тягость. Я с благодарностью вспоминаю то время – расширение кругозора, общение с увлеченными людьми бесследно не проходят. А вот я, похоже, помог институту только в одном: усилил его сборную по футболу. Все вроде шло своим чередом, и вдруг я почувствовал, что уходит уверенность в правильности выбора…
– Это неудивительно, футбол просто так от себя не отпускает…
– В данном случае он ни при чем. Годом раньше я познакомился у нас дома с преподавателем Сухумского музыкального техникума Валерией Викторовной Разумовской. Дело в том, что у нас в семье все пели, и мама, и бабушка, и иногда на семейных вечерах я состав­лял им компанию. Валерия Викторовна услышала меня и уговорила показаться профессору Тбилисской консерватории Николаю Варламовичу Бокучаве. Мама была против, ей очень не хотелось, чтобы я стал артистом, но отец у которого нет было ни голоса, ни слуха, настоял. Помню, пел какой-то романс и был уверен, что Бокучава слушает из вежливости, но, как это ни странн­о, дал свой адрес и телефон и сказал, чтобы я обязательно приезжал в Тбилиси. Конечно, я никуда не поехал, тогда еще для меня не закончилась эра футбола.
И вот однажды – как сейчас помню тренировку на базе в Дигоми – дождь, слякоть, мы месим грязь, и вдруг к полю прямо по лужам идет человек в костюме, черных лакированных туфлях и держит в руке почему-то нераскрытый зонтик – Бокучава! Я был поражен. Но он был поражен не меньше тем, какой это нелегкий труд – тренировка футболиста. Постоял, посмотрел на меня – всего в грязи – и сказал: «Пойдем, чистым делом будешь заниматься».
Но я все еще считал, что это не серьезно. Слова «певец», «консерва­ция» были для меня словно из другого мир, в котором я себя не представлял. Но как только до него дошел слух, что я расстался с футболом, Николай Варламович уговорил пойти с ним на концерт в консерваторию. После этого как-то само собой получилось, что я начал с ним за­ниматься. И мне постепенно стало нравиться петь. Но тут подошло время преддипломной практики. Согласитесь, три месяца на шахте – не совсем пустяк. Думал, отвлекусь и забуду, но музыка не выходила из головы, ловил себя на том, что даже в забое что-то напеваю. Я понял, что это всерьез.
Диплом горного инженера защитил 10 июля 1960 года. А уже 12-го сдавал первый экзамен в Тбилис­скую консерваторию. Так что Бокучава меня в буквальном смысле из-под земли достал.
– Действительно, прямо-таки те­атральное, почти волшебное превра­щение…
– Если бы. Резкое снижение фи­зических нагрузок дало о себе знать – за год я поправился на 40 кило­граммов. Ох, и тяжело было первое время! К тому же я никому не говорил, что учусь в консерватории. Боялся, что в глазах друзей плохо могу выглядеть. Только через пять лет, когда я учился уже на послед­нем курсе, стал к тому времени лауреатом нескольких конкурсов, ме­ня отметили в прессе и как-то пока­зали по телевидению, они узнали, кто я на самом деле. Позвонил Владимир Баркая: «Слушай, если я не знал, кто мог знать? Ты ког­да-нибудь рот открывал?». Мы вмес­те жили на сборах, сидели за одним столом, и он действительно ни разу не слышал, что я пою. Мой това­рищ, спортивный журналист Гарун Акопов, при встрече каждый раз спрашивает: «Как ты запел?». Но когда мы как-то встретились на стадионе, и они увидели, как я болею, то поняли, что я не совсем пропащий человек
ПОВОРОТ ТРЕТИЙ, НА КОТОРОМ ПОДАЮЩИЙ НАДЕЖДЫ ПЕВЕЦ СТАНОВИТСЯ ОДНИМ ИЗ ЛУЧШИХ ЛИРИЧЕСКИХ ТЕНОРОВ МИРА, НО ОСТАЕТСЯ ПРЕДАННЫМ ФУТБОЛЬНЫМ БОЛЕЛЬЩИКОМ.
– Кстати, а как вы болеете?
– Кричу.
– Не боитесь сорвать голос?
– Ну что вы, я привык его конт­ролировать. А если серьезно, поход на стадион для меня лучший отдых. Поэтому, когда бываю в Тбилиси, обязательно захожу на «Динамо». Или иногда идешь по Москве, и вдруг – запах свежескошенной травы. Сразу какой-то внутренний восторг возникает, легкость прихо­дит – откуда? почему? – словно в юность вернулся, и нет за спиной прожитых лет. Первое время даже старался пла­нировать гастроли так, чтобы вы­ступать в городах, где тбилисское «Динамо» играло. Потом, правда, пришлось телетрансляциями ограни­читься.
– Но вам не повезло: спектакли, концерты и футбольные матч на­чинаются одновременно.
– Это ужасно. Если пою во вре­мя матча, мне всегда из-за кулис счет сообщают. Однажды закончил концерт в консерватории, мне говорят: первый тайм – 0:0. Ну, думаю, хоть на второй успею. И тут на бис вызывают. Впервые хотелось, чтобы как можно меньше аплодировали. Или вот история. В Большом идет опера «Сельская честь». А в Тбилиси в этот же день «Динамо» со «Спартаком» играет. Вдруг вижу в зале Николая Николаевича Озерова. Мне из-за кулис показывают – 2:0, я – Озерову, тоже на пальцах объяснил. Он-то все понял, а Елена Васильевна Образцова в полном недоумении шепчет: «Зураб, очнись. Что ты за знаки делаешь?» Я ей: «Озерову показываю, что наши выиграли» Она до сих пор смеется, когда этот случай вспоминает.
К слову сказать, я всегда волнуюсь, когда Озеров меня слушает. У меня к нему особое отношение. Ведь он сын выдающегося певца тоже Николая Николаевича Озерова, красивейший драматический тенор которого украшал сцену Большого театра. Его любовь и уважение ко мне, как к артисту, для меня очень дороги. Кстати, мне кажется, что его человеческая доброжелательность и в футбольных репортажах чувствуется.
– Это отнюдь не лишне, пото­му что, на мой взгляд, сейчас у нас в футболе образовался дефицит доброжелательности. А, как это ни странно, доброго слова и поддерж­ки подчас и не хватает для большой победы…
– Говорят, когда Горди Хоу вы­ходил со своими сыновьями на лед, стадион вставал. Люди знали, что он уже не тот, но фамилия делала свое дело. Понимаю, что поднять публику на ноги мы пока не в со­стоянии, но нельзя же опускаться до того, чтобы оскорблять распу­щенным свистом достоинство и гор­дость мастера.
Безусловно, как у всех людей, у «звезд» есть свои нюансы. Кого-то они могут даже раздражать, но как футболисты наше уважение и бла­годарность они заслужили.
Взять к примеру Блохина. Через поколение-два о нем будут говорить, как сегодня говорят о Боброве, писать, что это был великий игрок. И ведь действительно по достигнутым результатам у нас мало кто рядом ним стоит. А ему свистят…
Да и как не свистеть, если мы, желая того или нет, потворствуем подобным вкусам. Вспомните хотя бы историю с Сулаквелидзе. В отборочном матче со сборной Дании в Копенгагене он неудачно действо­вал против Элькьера, который, между прочим, не новичок в футболе. И все – как будто такого футболиста никогда не было в сборной. Конечно, дело тренера решать, кого брать в команду. Но я всегда считал, что если игрока приглашают, особенно в сборную, то в него верят, и поэтому никогда не понимал, если отношение к футболисту зависит от одного единственного матча. Все как-то сразу забыли, что Тенгиз один из самых стабильных, надежных и бесстрашных игроков в нашем футболе в последние годы. Больше всего поразило то, что, по-моему, никто ни в прессе, ни среди тренеров так и не нашел добрых слов в его адрес. А вскоре уже сам Малофеев, который столь решительно отчислил Сулаквелидзе, оказался в похожей ситуации. И опять никто публично не поблагодарил тренера, который вывел команду в финал чемпионата мира. Какая-то цепная реакция взаимного неуважения.
Поймите, речь не о конкретных личностях, речь о подходе, о стиле отношений, который может отбить охоту к любимому делу даже у очень волевых людей. Сколько из-за этого проиграно матчей, сколько нанесено моральных травм. Но самое страшное в другом. На что может надеяться молодой игрок, в какие слова верить, если на его глазах так обращаются с людьми?
– Наверное, это не единственное, что вас огорчает в футболе?
– Хуже бесчестности и равнодушия ничего нет. Конечно, сравнивать футбол разных десятилетий дело неблагодарное, но, думаю, по спортивности и боевому духу наше поколение и сейчас может считаться эталоном. Когда проигрывали, плакали, землю грызли, не понимали, как могло такое произойти. А сейчас иногда наблюдаю, как порой выходят после матча к автобусу молодые люди, и не могу понять, кто из них только что выиграл, кто проиграл. Все одинаково приветливы, улыбаются друзьям, куда-то спешат. Будто главная жизнь для них только сейчас после матча и началась, а там, на поле, они провели полтора часа так, по обязанности, между делом. Наверное, многие из них, прочтя это, ухмыльнутся, но ведь это и страшно, то, что для нас было святым, сейчас – проходной эпизод.
А договорные матчи? О них стали говорить вслух, но – прислушайтесь – как о чем-то неизбежном, никто не кричит, «не хлопает дверью», не сгорает от стыда. Пора по­нять, что есть вещи, о которых если и говорят в порядочном доме, то только для того, чтобы искоренить зло.
Раньше предательство в футболе – к игре и к себе – было неотделимо от предательства человеческого, а теперь как-то так получается, что в футболе можно и коллег, и зрителей обмануть, а в жизни все равно порядочным человеком считаться.
И еще не терплю, когда безответственно растрачивают свой талант. Я общался с великими певцами, и поверьте, не знаю никого, кто был бы одарен и мало работал. Наоборот, чем больше талант, тем неистовее репетиции. Трудно себе представить, сколько репетирует Образцова. Молодым певцам я всегда привожу такой пример. У нас был вечер дуэта. Елена Васильевна вызвала меня на 10 утра. Мы репетируем всю программу. В 12 приходит дирижер Александр Лазарев. Она с ним – свою часть, и опять в полный голос, а потом говорит: «Вызовите, пожалуйста, на 17 часов оркестр, порепетируем вместе с ним». И опять – не щадя себя. Маленький перерыв – и концерт с полной отдачей. Поначалу мне казалось, что так нельзя, что это чересчур. Только, работая рядом с ней, понял, что только так и надо. В работе над ролью Отелло мы репетировали шесть месяцев, и каждый день я думал: «Все, больше не могу». Но вспоминал Образцову, и утром все начинал сначала.
– Когда вы говорили о равнодушии и договорных матчах, подумалось, может быть, есть смысл хотя бы два раза в год; например, после первого круга и в конце сезона, делать на телевидении передачу – что-то наподобие «Театральных встреч». Пригласить в студию игроков, судей, тренеров, комментато­ров, руководителей… Тема для разговора всегда найдется. Пусть пообщаются, посмотрят друг другу а глаза…
– А у меня есть давняя своя мечта: собрать дома любимых игроков, посидеть, поговорить, вспомнить. Конечно, мы не молодеем, иногда встретишь тех, с кем играл, и не веришь, неужели это они восхищали футбольный мир? Но все равно уверен, это был бы праздник души.
– На вашей памяти вся послевоенная история нашего футбола. Ка­кие самые яркие впечатления?
– ЦДКА. Он приезжал на предсезонные сборы в Сухуми. Боброва и Федотова, правда, не помню, но от Гринина, Николаева, Демина не мог глаз оторвать. Против Демина даже играл, правда, когда он уже из ЦДКА ушел. После того матча меня, кстати, и пригласили в Тбилисское «Динамо».
Но сильнейшее впечатление, потрясение даже – это Стрельцов. Я и тогда был восхищен им, но он из тех явлений, истинную цену которых понимаешь со временен. Теперь я знаю, что видел гениального игрока. Однажды «Торпедо» играло товарищескую игру в Тбилиси, и судья удалил его с поля. Что тут началось! Все кричали судье: «Мы не ради тебя, а ради него пришли». Впервые видел, чтобы из-за игрока полстадиона ушло во время матча.
Ну и, конечно, приезд сборной Бразилии и игра Пеле в Лужниках. Три-четыре момента у меня и сейчас перед глазами. Вот он выходит на ворота и так щечкой мимоходом вроде бы, посылает мяч в верхний угол. Тогда я еще раз после Стрельцова понял, на какую высоту можно поднять футбол. А потом мне повезло вновь. Во время стажировки в «Ла Скала» видел в Италии игру Суареса. Это были 1966-68 годы – расцвет миланского «Интера», в котором он играл. Что он творил в финале Кубка чемпионов «Реал» (Мадрид) – «Интернациональ». Ну и, конечно, никогда не забуду другой финал – 13 мая 1981 года в Дюссельдорфе, когда динамовцы Тбилиси выиграли Кубок кубков.
В то время Соткилава опять оказался на гаст­ролях в Италии. На следующий день перед концертом в Болонье к нему подошел импресарио и спро­сил, как его лучше представить пуб­лике. Соткилава, улыбнувшись, от­ветил: «Скажите коротко: бывший защитник тбилисского «Динамо». Го­ворят, в тот вечер овациям не было конца.
ЭПИЛОГ, КОТОРЫЙ ПРОДОЛЖАЕТСЯ.
– Зураб Лаврентьевич, предста­вим, что вы вновь на распутье трех дорог…
– Мне иногда кажется, что я живу 200 лет. Сухумское и тбилисское «Динамо», политехнический институт, консерватория. Как много всего – словно три отдельные жизни прожил. А на самом деле, я как мало – все бы повторил, даже не зная, что там будет в конце.
Самое светлое – это сухумская Полянка. Где бы ни был, откуда бы ни приезжал, всегда туда прихожу. У каждого, наверное, есть свой уголок в детстве, с которого все начиналось, который потом – как родник.
Но такого наслаждения, как на сцене, никогда не испытывал. Это, пожалуй, ни с чем несравнимо. Может быть, с любовью.
Так что, если коротко, когда я пою, я счастлив, но всегда помню ту Полянку. Наверное, это и дает ощущение полноты жизни.
Беседу вел Александр ВАЙНШТЕЙН.

Газета «Спорт-Экспресс» (Москва) от 14 июня 2013 года:

Зураб Соткилава: «Месхи на мне отрабатывал финты».
Устоять перед лавиной обаяния великого тенора невозможно. Соткилава остается большим артистом, даже когда дает интервью. Он устроил настоящий спектакль. Показал и финт Месхи, и много чего еще.

Когда-то Зураб Лаврентьевич играл за тбилисское «Динамо». Здорово, но недолго. На счастье всем нам, оказавшись в другой профессии.
* * *
– Как сложилась бы ваша судьба, если б не травмы и отчисление из «Динамо»?
– Не представляю. Очень хорошо помню, что накануне игры от волнения не спал ночами. В дубле никого не боялся, а как основной состав – все. Возможно, футбольного таланта не хватило. Но я и не особенно работал.
Из «Динамо» меня выгоняли дважды. Принял команду Гайоз Джеджелава. Что-то я на тренировке не то сделал – он отругал. А я же сухумский, у нас «… твою мать» – как «здравствуй».
– Так и сказали?
– Сказал. Много лет спустя мне давали «заслуженного артиста» Грузии, Джеджелаву тоже награждали каким-то дипломом. И он говорит в президиуме: «Если б не я, звание Соткилава не получил бы. Это я убрал его из футбола!»
– Еще за что вас выгоняли?
– Подрались на базе чуть-чуть. А тут скандал со Стрельцовым, Огоньковым и Татушиным. По всем клубам начали «дисциплину укреплять». В Тбилиси отыгрались на нас, троих наказали.
– В том «Динамо» половина команды – легенды. Повздорили с кем-то из великих?
– Не скажу, неловко вспоминать. Но селили тогда молодого со «стариком». Я жил с вратарем Маргания. Для меня, кстати, это большой урок.
– В смысле?
– Играли в Ленинграде. Маргания не среагировал на слабый удар. Я вскочил со скамейки: «Как такой мяч пропускать?!» Вернулись в Тбилиси, он на тренировке отвел меня в сторонку: «Зураб, как ты мог? Я же на заметке. Старый, вот-вот турнут…» А мы оба – сухумцы!
– Это он в воротах все услышал?
– Ой, да что вы. Передавать умеют! Я потом целый месяц страдал. Как-то прихожу в комнату, а Маргания собирает вещи. На глазах слезы. Ко мне повернулся: «Жизнь отдал этой команде…» Я взял чемодан Володи и пошел провожать. А через пару месяцев в центре Тбилиси трамвай протаранил его машину, и он погиб. В 30 лет.
– Были на похоронах?
– Там была вся Грузия. До сих пор говорю: «Прости, Володя, за мой поступок». Вы догадываетесь, какие нравы в театре. Но кто бы ни спел плохо, я не позволял себе сказать дурное слово…
– На тренировках под знаменитый финт Месхи попадали?
– Он все финты на мне отрабатывал. Мы с 15 лет дружили, играли за сборную Грузии. В Тбилиси люди покупали на матч два билета и в перерыве меняли трибуну – неслись на ту, вдоль которой бегал Миша. Болельщики тогда делились на «месхистов», почитателей таланта Михаила Месхи, и «метревелистов», поклонников Славы Метревели. Вторые, считаю, тоньше понимали футбол.
– Почему?
– Слава – игрок широчайшего диапазона, на поле умел все. Но публика больше радовалась дриблингу Миши. Хоть он ради того, чтоб продвинуться на пять шагов, по десять раз накручивал соперника. Любой защитник к этому финту готовился – и все равно кушал.
– Мы вычитали, что однажды юный Месхи перед игрой с «Локомотивом» пошел к Белорусскому вокзалу с девчонками знакомиться. Вас почему не взял?
– Не знаю. Но это была история! Миша сидел на парапете около вокзала. Светленький, на грузина не похож. Подлетают двое: «Выворачивай карманы!» Он хитрый, сориентировался. Я, говорит, торгаш, живу рядом. Деньги в номере. Не верите – идемте со мной. Те, идиоты, согласились. Тренер Жордания нас и так по одному не селил, а тут 18 человек загнал в огромный зал. Отдыхаем, внезапно вваливаются двое парней. Сзади Месхи. Кричит: «Бандиты! Бандиты!» Набросились на них – боже, как отлупили! Вызвали милиционеров. Те добавили им и унесли.
– Для чего тренер селил всех в одном номере?
– Когда тбилисское «Динамо» приезжало, у гостиницы собирались все уличные девицы города. Их специально перед игрой подсылали.
– Легендарный администратор «Зенита» Юдкевич намекал на это. Говорил: «Тбилисцы никогда в Ленинграде не выиграют…»
– Вот с этим и боролся Андрей Дмитриевич Жордания. По прозвищу Дьявол.
– За что ж его так?
– Постоянно вставлял слово: «Дьявол, здорово играет!» Или: «Ты что, мешок с дерьмом вычерпываешь, дьявол? Беги!» Я учился в политехе, и как только Жордания попадался в кроссворде технический вопрос, меня звал: «Это что такое?» А я ни черта не смыслил.
– Из той команды живы трое – Баркая, Датунашвили и вы. Есть ответ, почему поколение вымерло?
– Если характера нет – не будет и печени. Расскажу историю, но без фамилии. Великий русский футболист. 1955 год, Тбилиси, Жордания на него указывает: «Просится выйти с базы. Прогуляйся с ним, но чтоб ни капли спиртного!» Хорошо. Шагаю рядом. У ларька поворачивается: «Сынок, мне бы пивка…» Ладно, думаю, черт с тобой. Принесли граненый стакан, выпил. Идем обратно – пьяный! Держать приходится!
– Что случилось?
– Ему в пивной стакан водку влили. Того же Месхи боготворили, к нему тянулась интеллигенция – художники, скульпторы, поэты. Но, вместо того чтобы оберегать человека, все время наливали.
– Это зло неизбежное.
– Я, еще играя за «Динамо», возвращался в Сухуми. Там набережная с киосками. Так до середины дойти не мог, отовсюду: «О, Зураб! Давай, выпей со мной!» Не подойдешь – значит, зазнался. Но потом я понял, как надо.
– Как?
– А не ходил туда больше, и все.
* * *
– Нынче договорными матчами никого не удивишь. В 50-е тоже были?
– Впервые я с этим столкнулся в 1955-м. Впрочем, решать вам – договорной матч или какой. Наше «Динамо» на грани вылета. В Москве необходимо кровь из носу брать очко у «Торпедо». Вратарь Миша Пираев знал Стрельцова и по-дружески подошел: «Помогите!»
– А Стрельцов?
– «Лучше будем и на следующий год ездить в Тбилиси, где нас любят, чем куда-то…» Его действительно там обожали. На матчи молодого Стрельцова ходили все самые красивые девушки города. Женщины в Тбилиси на стадионе не появлялись, а если «Торпедо» приезжает – полно!
– Как сыграли?
– Гогоберидзе с центра поля шальным ударом забил сумасшедший гол! Стрельцов к нему: «Гога, что ты делаешь?» Тот чуть на колени не падает: «Эдик, я не хотел!» Потом оборачивается к своим: «Пустите Эдика, пусть забьет…»
– Стрельцов и забил?
– Ну да. Закончили 1:1. Договорняк это или нет? Денег-то не было, клянусь вам! Знак уважения тбилисскому «Динамо»!
– После со Стрельцовым встречались?
– Для начала предыстория. В 1958-м приехали в Москву. Пираев купил первый советский магнитофон «Днепр-10″. Магнитофон есть – нужны записи. Завернули к нам перед матчем Огоньков с Татушиным, оба меломаны. Помогали переписать с пластинок на пленку. Что-то напел еще доктор команды, кто-то из игроков. Наконец, все ушли. Остался Пираев, я да магнитофон на столе. Говорю: «Миш, давай спою. Запишешь?» Он даже головы не повернул: «Да пошел ты, пленку тратить…»
Годы спустя я, солист Большого театра, приехал в Тбилиси на юбилей Яманидзе. Сыграли в футбол, стадион битком. На банкете из-за стола поднимается Стрельцов, поворачивается к Пираеву: «Миша, какой же ты м…к». Тот ничего не понимает. А Эдик продолжает: «Сейчас имел бы уникальную запись Зураба!» И – хохот.
– Что Пираев?
– Я, говорит, не м…к. Я м…ла!
– Жаль, раннее ваше пение не сохранилось.
– Самому интересно – что за голос был тогда? В студенческое время меня никто не записывал. А вообще-то я не люблю себя слушать. Столько неправильного нахожу – у меня настроение портится.
– Помните свой последний матч в высшей лиге?
– С московским «Динамо». Сразу забиваем Яшину – крик на стадионе стоял такой, что, казалось, меня в воздух поднимет! Как шарик! Я был правым защитником, опекал Шаповалова. Пропускаем два гола – и во втором тайме меня отправляют держать Урина. А Урин – это фантастика. 60 метров бежал за 7,2! Неудержим!
Я грубоватый был футболист, а весь стадион голосит: «Убей его!» Бедный Урин пару моих подкатов выдержал – испуганно спрашивает: «Это кто?» Ему отвечают: «С гор спустился, очень опасный товарищ».
– И что – проиграли?
– 1:3. Больше к основному составу меня не подпускали. Когда понял, что футбольная карьера закончена, побрел в одиночестве из динамовского общежития к южной трибуне, где собирались болельщики. Там впервые в жизни заплакал. Думал – как дальше жить? Тут-то и появился человек, который сказал: «Вот теперь займемся пением». Прежде я не рвался. 10 июля защитил диплом горного инженера, а уже 12-го поступал в консерваторию.
Толпа собралась – как же, футболист «Динамо»! Сенсация! На прослушивании я пел жестокую вещь – «Эпиталаму» Рубинштейна. Ректор подошел, обнял: «Ты нам Богом послан! Знаешь, что такое сольфеджио?» Я не знал. Он вздохнул: «Без меня завтра на экзамен не ходи». На следующий день взял под руки – и повел в зал, где два грузинских композитора принимали экзамен. Всех из аудитории выгнал – а им сказал: «Этого мальчика я спрашивал, он на пять не ответил. Поставьте четыре».
– Пригодилась в театре спортивная закалка?
– Конечно! Например, в «Тоске» я прыгал с трехметровой высоты. Потому что мог сгруппироваться. Никто другой не решался, скатывались. Режиссер Борис Покровский, если спектакля не видел, спрашивал: «Как «Тоска» прошла?» – «Хорошо пел». – «Это меня не волнует! Ты прыгнул?» Но однажды я палец сломал, до сих пор не выпрямляется…
* * *
– Где вы были 13 мая 1981-го?
– В Болонье, пел «Аиду». А «Динамо» в этот день играло финал Кубка кубков. Внезапно объявляют: трансляции не будет, покушение на папу римского. Показали в итоге последние полчаса матча – за которые все и произошло.
Причем мы вместе прилетели в Тбилиси. Пересеклись на выдаче багажа. Дали мне кубок подержать. Вдруг Ахалкаци говорит: «Эта команда – уже все, надо распускать…» Я ничего не понял.
– Предчувствие Ахалкаци не обмануло?
– Каждого динамовца принимали как Георгия Саакадзе. И ребята не выдержали. Команда через год действительно не годилась. Нужна была молодежь. Как сказал Покровский, «тенором быть трудно, а грузином-тенором – в сто раз труднее».
– По той же причине?
– Да. Перед постановкой оперы Тактакишвили «Похищения луны» его возили по Грузии. Неожиданно на дорогу выскакивают люди с ружьями. Покровский испугался – что такое?! Я отвечаю: «Наверняка нас попросят зайти. Стрелять точно не будут». И правда, оказалось – свадьба. А мы – дорогие гости. Не выпускали три дня. Покровский ошалел. В 7 утра просыпается – сразу ведут к столу…
– Упоительные у вас истории.
– Интересная была в 1964-м. «Динамо» в Ташкенте проводит золотой матч с «Торпедо». Я теми же минутами пою «Аиду». Суфлера предупредил – говори, какой будет счет. Шепчет: «4:1, наши выиграли». Я тут же все это повторил: «Наши победили!» Весь зал встал и ушел.
– Почему?
– Побежали на стадион. Народный порыв, захотелось быть вместе.
– Сейчас на футбол ходите?
– Редко. Скажу откровенно: после смерти Озерова и не тянет. С ним все было по-особенному. Николай Николаевич за мной заезжал, и мы на машине торжественно отправлялись на стадион. Его лицо страна знала, не требовалось никаких пропусков. На «Динамо» и в Лужниках у Озерова было свое место. Со всех сторон: «Дядя Коля, дядя Коля…» Казалось, каждый мечтает о его автографе. Я изумлялся: «Николай Николаевич, до чего вы популярны! Как вас любят!»
– А он?
– Усмехался: «Зураб, месяц не появлюсь в ящике – все забудут». Так и вышло.
– Ваши концерты посещал?
– Николай Николаевич обожал оперу. Помню, с утра навестил его в госпитале, было ему очень худо. Тем же вечером пою, случайно бросаю взгляд на ложу, вижу Озерова. Я обалдел! Оставил умирающего человека – и на тебе! В перерыве иду к нему: «Николай Николаевич, как?!» – «Мне осталось два-три дня жизни. Решил: вместо того чтоб лежать, приду и тебя послушаю. Получу удовольствие».
– Вскоре умер?
– Через четыре дня. Умолял меня, чтоб спел на его похоронах финальную сцену Радамеса. Но эту просьбу я не выполнил. Плакал, все равно петь не смог бы. А на панихиде включили другие мои записи, которые Озерову нравились, – русские народные песни. «Однозвучно звенит колокольчик», «Вечерний звон», «Ямщик»…
Году в 1995-м Озерова и меня пригласили в Набережные Челны. После концерта генеральный директор автозавода подарил нам по «Оке». Сказал, что сделаны машины по спецзаказу. Изредка я ездил на ней по Москве. Как-то припарковался, вылез, а мимо шла компания грузин. У них глаза расширились, когда увидели меня за рулем. Утром на лобовом стекле обнаружил записку по-грузински: «Батоно Зураб, смените автомобиль! Не позорьте нацию!»
– Сменили?
– Подарил «Оку» рабочему сцены из Большого театра. Недавно встречаю и слышу: «Ваша машинка – как новенькая! Только глушитель три раза менял».
– У Котэ Махарадзе в гостях бывали?
– Неоднократно. Перед дебютом в правительственном концерте я репетировал в театре Руставели. Итальянская песня, пустой зал. Когда закончил, с балкона раздалось: «Браво!» Поднял голову – там Махарадзе. Первое «браво» в моей жизни.
– К Махарадзе частенько наведывались киевские динамовцы.
– А киевляне крепко дружили с тбилисцами. Обязательно после матча устраивали друг другу «хлеб-соль». Когда случился Чернобыль, Челебадзе забрал к себе в Кобулети семью Баля и Бессонова.
– Да, Резо нам рассказывал.
– А я спустя неделю после Чернобыля выступал в Киеве. Думаю: что за сухость во рту? Сроду такого не было! Еле-еле допел концерт. Улетел в Милан. Сошел с трапа, и меня начали проверять. К горлу прикладывали датчики. Ничего не нашли.
– Вы же и с Яшиным общались?
– Однажды Озеров спрашивает: «Пойдешь со мной к Леве? Ему ногу ампутировали, лежит в госпитале». – «Как я могу не пойти?! Что он предпочитает?» – «Ликер». Я в «Березке» купил голландский ликер, назывался «Золотой». Какие-то там были лепестки. Яшин обрадовался, спрятал: «Спасибо, я это так люблю…»
– Трогательно.
– Меня поразил один момент. Яшин показывает на одеяло: «Ох, как же там болит!» Я взглянул – а ноги нет! Он поймал этот взгляд: «Да-да, как раз в том месте, где ее нет…» Позже вместе смотрели матч наших ветеранов с португальскими. Эйсебио бил пенальти – ка-а-к двинул! Яшин похвалил: «Вот так и надо. Не хитрить. Прямой никто не возьмет, даже если в тебя летит».
– Вы обронили, что умышленно не сближаетесь с футболистами, которыми восторгаетесь. С Шевченко так и не познакомились?
– Познакомился. Лет пять назад на «Локомотиве» проходил турнир с участием «Челси», «Милана».
– Кубок РЖД.
– Да-да. В ложе заметил Андрея. Подходить не стал. Позвонил домой, рассказал, что смотрю футбол рядом с Шевченко. А моя семья от него без ума. И дочки упросили, чтоб сделал с ним фото на память.
– Шевченко удивился?
– Да он понятия не имел, кто я такой! Но в эту секунду нас увидел Абрамович. Указал на меня: «Ты хоть знаешь, с кем фотографируешься?» Шевченко пожал плечами. Абрамович объяснил. Посмеялись. Я сообщил Андрею, что болеем за него у телевизора всем семейством. «Мне интуиция подсказывает, когда вы гол забьете», – добавил я. Он улыбнулся: «Тогда в перерыве звоните. Чтоб тоже был в курсе».
– В семье у вас одни женщины?
– Две дочки и жена. Говорил им: «Если Андрей забьет, завтра буду хорошо петь спектакль в Большом». Первые сезоны Шевченко в Италии у меня постоянно было хорошее настроение. Жил ожиданием следующей игры!
* * *
– По словам Александра Петрашевского, с которым пересеклись в тбилисском «Динамо», по утрам вы на берег Куры выходили распеваться…
– Неправда! В «Динамо» никогда не пел! Спросите Володю Баркая – подтвердит. От друзей-футболистов я скрывал, что учусь в консерватории. Моя судьба перевернулась в 1965-м, когда привезли в Москву на конкурс. Спел, и мне предложили стажировку в Ла Скала. Я обомлел. Вернувшись в Тбилиси, поднялся на гору в лесу и кричал: «Я еду в Италию!» Но едва все не сорвалось.
– Почему?
– Отъезд до поры не афишировали. А потом срочно вызвали в ЦК на Старую площадь. Захожу в кабинет. Встает мужик, обнимает, угощает чаем: «Зураб, я помню тебя как футболиста. Давай начистоту. Ты вино любишь, в Италии оно дешевое. Напьешься – не выходи из номера. Тебя никто не должен видеть в таком состоянии. Но самое опасное – конечно, женщины. Ты же темпераментный грузин, стажировка 11 месяцев. Потерпи. Чтоб никаких провокаций. Если уж совсем припрет, займись онанизмом…» И об этом на полном серьезе говорили в ЦК!
– Совет так совет.
– Скоро выяснилось, откуда ноги растут. Когда разлетелся слух, что уезжаю в Италию, поступила анонимка. Обвиняли в том, что безголосый, пьяница, бабник, хулиган… Хотя у меня жена, ребенок. Не представляю, откуда столько ненависти.
– Есть версия, кто написал?
– На эту тему гениально высказался мой педагог: «Сейчас каждого, кто косо на тебя посмотрит, будешь подозревать. Поэтому выкини все из головы».
– В Италии удавалось вырваться на «Сан-Сиро»?
– А как же! Миланское дерби – это что-то! Фанаты в ожидании матча сидели в кафе. Издевались друг над другом. Поклонники «Интера» заказывали торт в цветах «Милана» и демонстративно поедали. Поклонники «Милана» отвечали тем же. Но драк не было.
– Вы обмолвились в интервью: «За границей мне платили 7 тысяч долларов за выступление. На руки давали всего 150. Но подружился с бухгалтершей. Она применила секретный способ…» А подробнее?
– В Италии я пел Отелло в постановке. Получал высшую категорию – 7 миллионов лир. Приблизительно 7 тысяч долларов. Сумму переводили на счет в банке. В Союзе же ставка у меня была 220 рублей. В пересчете на доллары по официальному курсу выходило 150. Вот их и платили. Итальянцы поначалу об этом не знали. Считали меня, наверное, крохобором. Питаюсь в каких-то забегаловках, в нормальный ресторан не хожу, никого никуда не приглашаю. А когда все вскрылось, бухгалтерша, симпатичная итальянка, говорит: «Ну и дурак ты! Есть знакомый банкир. Он ценит твое творчество и готов помочь».
– Каким образом?
– В его банке мне открыли личный счет. Туда и начисляли деньги. За год отыграл 52 спектакля. Умножьте на 7 миллионов лир.
– Целое состояние!
– Возвращаюсь в Москву. И все, больше за границу не выпускают: «Вы не заплатили, денег на вашем счету нет». Выручил замечательный человек, замминистра культуры Владимир Попов. Я честно рассказал ему о втором счете. Он при мне позвонил кому-то: «Оформляйте Соткилаву».
– А дальше?
– В Италии деньги снял. Но самое трудное – провезти их в Москву. Сумма астрономическая, да еще в лирах. Все карманы забиты купюрами. Если б меня повязали на границе, проблемы имел бы грандиозные.
– Как выкрутились?
– Со мной был сопровождающий. Я не сказал ему, сколько у меня, но за вознаграждение попросил помочь на таможне. Он что-то говорил там, и меня не досматривали. Повезло. В Москве лиры обменял на чеки из «Березки», потом их продал. И вот тогда нормально зажил. Купил «Волгу», мебельный гарнитур, сделал ремонт в квартире.
– Но ставка опять опустилась до 150 долларов?
– Со временем подняли, когда приехал в Зальцбург петь «Иоланту». Сначала была 310 рублей, а последние три спектакля оплатили по 630. В СССР это был предел для оперных певцов. До меня столько получали лишь Атлантов, Нестеренко и Образцова.
– Помните, когда особенно сильно испугались за голос?
– Был случай. Я уже солист тбилисского театра, готовился к выступлению в Будапеште. Отдыхал в санатории недалеко от Сухуми. Бриз, я – в море, захотелось спеть…
– Спели?
– Да. А незадолго до этого съел мороженое. Утром просыпаюсь – голоса нет! Месяц не восстанавливался!
– В Будапешт не поехали?
– Поехал. Все вернулось за неделю до концерта. Это была самая страшная ария в моей жизни – спою? Нет? Тогда понял – следует забыть о мороженом.
– Забыли?
– Летом ем, очень уж люблю. Психологический момент: если поел мороженого и нужно петь, точно загремишь с бронхитом. Если петь не надо, хоть килограмм слопаешь, ничего не будет.
– Иван Козловский за два дня до концерта замолкал, общался записками. Носил шарф. У вас до такого не доходит?
– Беньямино Джильи все это проделывал за неделю! Я в день концерта ни с кем не разговариваю, меня не тревожат. Впрочем, накануне – тоже. Контролирует жена. У меня такой силы воли нет. Многие же хотят посидеть, чуть-чуть выпить, обкурят еще со всех сторон…
– Записками вы с женой не общались?
– Записками – нет. Свистом – бывало.
– Самый потрясающий голос, который слышали живьем?
– Марио Дель Монако, Франко Корелли. Из женщин – Рената Тебальди. На ее прощальное выступление специально поехал в Неаполь. Она пела оперу «Адриана Лекуврер». Уже не дотягивала, но все равно это было чудо. Фантастического блеска тембр. Будто на сцену поставили громадный бриллиант, который подсвечивают со всех сторон.
* * *
– Из великой тройки теноров – Паваротти, Доминго, Каррерас – с кем больше общались?
– С Паваротти. Я в Болонье пел «Отелло». После каждого выступления ко мне приставал какой-то плечистый человек из хора, твердил, что желает познакомить с сыном. Я вяло кивал. 25 декабря он сообщает: «Сын здесь! Садись в машину». Я пытался найти какую-то отговорку, пока парень из театра не шепнул: «Ты знаешь, кто это?» – «Хорист наш». – «Да какой хорист – это отец Паваротти!» Мы приехали к нему домой, я познакомился с Лучано. Как в тот вечер напились! Сохранилась фотография. Он, кстати, научил меня интересному приему.
– Какому?
– Решили сфотографироваться. В последнюю секунду он подтолкнул меня вперед и пристроился за мной. На снимке я получился огромным, а Лучано – миниатюрным. Теперь сам пользуюсь этой оптической уловкой. Народ не понимает, а я объясняю: «На фото посмотрите. Увидите, кто из нас стройнее».
– Грузинским вином Паваротти угощали?
– Говорю ему как-то: «Наше вино лучше итальянского». Он отмахнулся: «Откуда у русских хорошие вина?» – «Я тебе грузинское привезу. Это совсем другое». Мне прислали из Грузии пять бутылок «Александреули». Уникальное вино!
– Чем?
– В открытую продажу никогда не поступало. В год производили лишь 500 бутылок, которые расходились по членам ЦК и очень богатым людям. И вот Паваротти в Москве на гастролях. Зашел к нему в гостиницу, банкет в разгаре. Вручил пакет со словами: «Сегодня ты поймешь, что такое настоящее вино». Было накрыто пять столов, и Паваротти велел на каждый выставить «Александреули». Я немножко обиделся. А Лучано взял штопор, вытащил пробку – и замер. Изменился в лице. Принюхался. Пригубил.
– Оценил?
– Тут же крикнул жене: «Немедленно забери бутылки и спрячь!» Адуа все унесла. Он подходит: «Божественный вкус. Можешь достать саженцы?» – «Бесполезно. Где бы ни пробовали сажать – не приживается». – «Да у нас в Модене плодороднейшая земля! Климат!» – «Нет, Лучано. Этот виноградник растет на высоте тысяча метров. Солнце падает на склон под определенным углом, особая влажность…»
– Он выступал вместе с Доминго и Каррерасом, но гонорар Паваротти был выше в несколько раз. Справедливо?
– Конечно. Лучано мне сам рассказывал – раньше их заработки почти не отличались. Втроем на одну сцену вышли ради Каррераса, который заболел лейкемией. На операцию требовалось собрать 400 тысяч долларов. Успех был оглушительный. Но продюсер так хитро составил контракт, что все права на рекламу, аудио– и видеозапись принадлежали исключительно ему. В дальнейшем таких проколов они не допускали. К примеру, за концерт в Японии у Паваротти гонорар был 3 миллиона долларов, у Доминго – 2, у Каррераса – 950 тысяч.
– Вам приходилось петь под фонограмму?
– Обычно это происходит, когда отказаться нельзя, а нет ни оркестра, ни инструмента. Такое случалось со мной раза три. Первый особенно врезался в память. Было это давным-давно. Предупредили: «Концерт на Красной площади. Ты участвуешь». Ладно, отдал свою фонограмму и улетел на гастроли. Про концерт позабыл. Вернулся, звонок: «У вас через два часа выступление». – «Где?!» – «На Красной площади».
– Успели?
– Примчался – объявляют мой выход. На сцене оператор, гад, лезет с камерой все ближе. Домой приезжаю, звонит Муслим Магомаев: «Тамара (Синявская. – прим. «СЭ») спрашивает – ты вообще песню-то эту знаешь?» – «Неужели ни разу в ноты не попал?» – «Не-а…»
– Если коротко – что творится в Большом театре?
– Не хочу о них. Лучше расскажу вам, почему в прошлом году ушел оттуда. Многие до сих пор не в курсе, что я покинул Большой. Вы первые корреспонденты, кому об этом говорю.
– Что же стряслось?
– Меня со времен футбольной карьеры беспокоила травма – ударили в позвоночник так, что отдалось в тазобедренный сустав. Была операция, сейчас там протез. Но никакого дискомфорта не испытывал, пока на репетиции спектакля не встал на одно колено. Сам подняться не смог. Решил повторить – опять протез не пустил. После чего сказал себе: все! И забрал документы. В моем возрасте уже физически тяжело выдержать какие-то мизансцены. Зато с голосом, слава богу, проблем нет. Поэтому сосредоточился на концертах.
– График жесткий?
– За последний год – 75 сольных концертов. Да я в молодости столько не пел!
– И в консерватории преподаете.
– Жена иногда ворчит, дескать, зачем тебе это, и так нагрузка высокая, устаешь… Но вот что я вам скажу, ребята: когда постареете – общайтесь с молодыми, учите их. И сами душой будете молоды. Когда смотрю на студентов, мне кажется, что я такой же. Они держат меня в форме, я с ними занимаюсь, пою. Благодаря этому держусь.
– Кроме футбола и музыки был в вашей жизни малоизвестный период, когда работали в шахте…
– 1957 год. Окончил политех, и послали в Донецкую область на практику. Больше всего меня поразили женщины-шахтеры. Могучие тетки в ватниках. Я был худенький, побаивался. Завидев меня, кричали: «Девки, тут кацо. Тащите его к нам…» Грузин для них был экзотикой.
А в забой спускался трижды. Потом директор услыхал, что я футболист, и предложил усилить местную команду. С того момента в шахте числился формально. Играл на первенство Украины то за поселок Стожковское, то за город Шахтерск под фамилией Джугашвили. Кто-то предложил, я согласился.
– Менгрелы отличаются от остальных народностей?
– В Грузии 33 народности. Даже не скажешь про кого-то – «типичный грузин». Все разные! Менгрелы – шустрые. Гурийцы – еще шустрее. Рачинцы – умные, но медлительные. Это про них анекдот. Перед первым прыжком с парашютом рачинцу объясняют: «Считай до девяти и дергай кольцо». Он прыгает, летит, ударяется о землю и радостно произносит: «Девять». А про нас говорят так. Ноги – Хурцилава. Сердце – Бокерия. Желудок – Пипия, это великий хирург. Горло – Соткилава. Мозги – Векуа, он был президентом Академии наук. Вот что такое менгрел!
…Мы уже прощались, когда Соткилава воскликнул:
– Чуть не забыл! Я кое-чего в жизни добился, пел для президентов, королей. Но особенно горжусь другим. Париж, Елисейские поля. После сольного концерта подходит семья. Мама указывает на мальчика лет тринадцати. Говорит, что сын отказывался признавать себя грузином, учить родной язык. Твердил: «я француз, оставьте меня в покое!» Но побывал на моем концерте, и что-то в нем перевернулось. Сказал: «Нет, я грузин. Обязательно свозите меня в Тбилиси». Начал изучать язык. Меня так тронула эта история, что подарил мальчику свои золотые часы. Француза, равнодушного к своим корням, я превратил в грузина!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>